Shostakovich. Symphony No.7 - Karl Eliasberg (27.04.1964-Live-Leningrad) FLAC

Report from the fireworks January 27, 1944
documentary records Leningrad Radio
Дирижер Карл Элиасберг о симфоническом оркестре Ленинградского радио в блокаду, об исполнении в блокадном Ленинграде 7-й симфонии Д.Д. Шостаковича
Dmitri Shostakovich. Symphony № 7 "Leningrad"
Leningrad Symphony Orchestra, conductor - Karl Eliasberg. Record January 27, 1964.
mariinsky.fm
---------------------------------------------------------------------------------------------------------

ПАМЯТЬ

    Каждый раз, приезжая в Ленинград, я спешу на Пискаревское кладбище. Здесь, у дорогих моему сердцу могил, заново переживаю горечь утрат и сильней, чем где-либо, осязаю на губах последний поцелуй любимой. Аня Кузнецова, черноглазая студентка Института культуры, умерла в феврале 1942 года. Незадолго до ее смерти я приезжал из воинской части навестить Аню. И мне не забыть эту последнюю нашу встречу.

     На вокзал по телеграмме Аня не явилась и встретила меня лишь на пороге своей небольшой комнаты. Я сразу даже не узнал жизнерадостную девушку, которую величал «кузнечиком» и вместе с которой мечтал о светлом будущем. Кутаясь в одеяло, с худым, землистого цвета лицом и темными провалами глазниц, она не какое-то мгновение предстала передо мной в образе состарившейся колдуньи-чародейки Наины из сказки Пушкина. Вернула меня к действительности лишь знакомая милая улыбка на тонких губах, и я обнял ее, уткнувшись лицом в копну расчесанных волос, тронутых на висках сединой. Легко было догадаться, что, несмотря на тяжелое состояние здоровья, она-таки ждала меня. Это подтверждалось и тем, что Аня пыталась, как прежде, повиснуть на моей шее. Но сделать этого не смогла и заплакала. Я стал утешать ее, целуя поочередно исхудавшие пальчики с синевой под ногтями. Спохватился, когда почувствовал дрожь тела легко одетой девушки. Комнаты, очевидно, последнее время не отапливались, и на чугунной печке-времянке, стоявшей близ развернутого дивана с ворохом покрывал и одежды, сверкал иней. Я проводил Аню до постели, укутал ее всем тем, что очутилось под руками. Открытым осталось только лицо с лихорадочно поблескивавшими, как кусочки антрацита, глазами. Говорить ей было трудно. Но, пересиливая простудную хрипоту, делая короткие паузы и недоговаривая конца фраз, она все же сообщила главное!

   —          Я теперь одна. Папа погиб еще в прошлом году... бомбежка. Мама позавчера ушла за хлебом и не... Я пыталась разыскать ее, но...

      Потрясенный услышанным, я тоже ощутил в горле спазм, не в силах выговорить хоть слово. Сидя рядом и вглядываясь в заострившиеся черты лица любимой, я мысленно проклинал войну и фашизм. Душа ныла недобрым предчувствием. Однако, противясь грустным мыслям, желая во что бы то ни стало увидеть Аню бодрой, я принялся хозяйничать. Сначала снял с плеч вещевой мешок и плотней прикрыл дверь, ведущую в коридор, — откуда тянуло зимней стужей. Заглянул а соседнюю комнату и, обнаружив там обломки досок и мебели, половину их занес в спальню и, уложив топливо в печку, подпалил своей трофейной зажигалкой. Освободившись от шапки и расстегнув шинель, опять взялся за вещевой мешок, наивно полагая, что один лишь взгляд на его содержимое вызовет радость у любимой. Поскольку ни стола, ни стульев не было, я стал выкладывать продукты тут же, на пол у печки, на сохранившуюся в кармане газету. Но банки со свиной тушенкой, колбаса, буханка белого хлеба и другие деликатесы, какими снабдили меня для Ленинграда догадливые снабженцы из части, не произвели желаемого воздействия. Аня осталась лежать в той же позе, подтянув к подбородку край одеяла, прислушиваясь к шороху горячего воздуха в вытяжной трубе, протянутой в форточку окна. И от еды отказалась, сославшись на боль в горле. Наступила долгая, наполненная безысходностью пауза. И память унесла меня в прошлое, отсеченное огненным мечом войны...

      Видимо, из груди мои вырвался стон. Она пошевелилась!

      —         Что с тобой, милый? Не надо так...

      Высвободив с трудом руку из-под одеяла, Аня обхватила мою голову и прижала к своему лицу, пылавшему внутренним огнем. Я поцеловал ее в губы, сохранившие горьковатый привкус слез.

Неожиданно где-то наверху послышался тонкий свист, затем неподалеку раздался грохот разорвавшегося снаряда. Стены дома слегка дрогнули. «Бьют дальнобойными», — определил я.

   —           Варвары! Они разрушают город, — прошептала Аня. — Бей их. Коля, чтобы ни один фашист не остался живым на земле.

   Я больше на мог оставаться спокойным. Надо было спасать свою любовь. Вспомнил, что, кроме продуктов, в вещевом мешке имелся сахар и немного сухофруктов, я решил напоить больную горячим отваром. Поскольку водопровод в квартире пока не работал, я нашел на кухне свободную кастрюлю и сбегал на двор за снегом. Придуманная затея удалась, хотя для приготовления варева пришлось израсходовать весь запас топлива. Но любимой, если но считать открывшегося у нее кашля, все же стало легче. Крепясь, она даже пыталась улыбаться.

     Все последующее напоминало кошмарный сои. Около полудня в квартире появилась комиссия, проверяющая два раза в неделю состояние жильцов и жилой площади. В ее составе были представитель  коммунального  хозяйства  и  участковый  врач.  От  них-то я и узнал, что Полину Васильевну, мою будущую тещу, нашли мертвой на улице Желябова. У нее отказало сердце. А у Анюты оказались явные признаки крупозного воспаления легких, и ей предстояло лечь в больницу. Узнав об этом, Аня быстро зашептала

    —          Здесь под подушкой мои письма к тебе. Помни обо мне!

     В ожидании машины я помог ей тепло одеться, обуться, сложил продукты в знакомую мне до войны кошелку.

     В последний момент перед отъездом она моляще взглянула на меня и совсем тихо попросила!

     —         Дай, Коля, я сама поцелую тебя! На память…

    Я не забыл этот поцелуй, Анечка, И твою последнюю просьбу! «Помни обо мне!». Я каждый раз слышу ее, когда шагаю по усыпанным мелким гравием дорожкам между мраморными плитами, воскрешая в памяти отзвеневшую молодость и свою первую любовь.

н. солодянкин